matway

Нас окружает живое видео-изображение
Живые йогурты, живое пиво.
Вот только люди какие-то неживые
Совершают нелепые телодвижения,
Ходят сгорбившись и смотрят криво.

Что же поделать, куда деваться,
Эпоха нулевых, как эпоха нулей,
Остается надеется, что год 2012
Позволит нам с этим со всем разобраться,
Люди закончат хуйней заниматься,
А будут смотреть, как все вокруг завершается ей.

Скукожится и вновь распрямится планета,
Спасибо за это-
Если я еще не благодарил.
Апокалипсис, конец света,
Мертвые восстанут из своих могил.

Будут помаленьку моргать, распрямляться
Попробуют отказаться
От всех ненужных вещей,
Будут называть вещи своими именами,
Без указки, что этот-то с орденами,
С ним надо бы поподобострастнЕй.

Скажем другу, что друг, а дебилу-дебил.
Конечно не забудем, к чему нам стесняться,
Про длинный, как в Элиаде список блядей,
Без всяких "милая, ведь я тебя так любил"
Придет Исус, скажет - чё тухлите-то братцы?
А мы засмеемся и крикнем "Хей!"
Давненько ты чё-то не заходил!

Если бы Чапаев родился в Иудее
Было бы все иначе совсем.
Было бы все совсем иначе,
Причем не только мне, а прям всем!
Он бы все тоже делал,
Что там,
Там в иудее принято -
По отдельности, не всем скопом.
Девок любить и накапливать хлам
И периодически становится пророком.
Сабля усы и кокарда, все то, что так прельщает
Юнцов и кокеток - были бы у Чапаева
И стало быть у того,
Кроме всего.
Было бы много поклонников
Среди гламурных и в меру начитанных малолеток.

Не было бы трагичности излишней в том,
Что когда он напился в саду Гефсиманском
Он всех римлян порубил саблей перед крестом,
А после взлетел на коня и рванул,
Брать штурмом дворец царский.
Естественно, тут же увидя нрав лихой,
Мужика, что и белых не сильно то больно боялся,
Прокуратор сказал, бы "не ну раз так,
То в такое учение надо податься",
И подался бы сразу, а после за ним
Потянулись бы длинные скопища
Древнеримских курий.
И не пришлось бы Павлу, очаровывать Рим,
И Константину не пришлось бы
Делать никаких излишних движений.
Просто Чапаев стал бы собой самим,
Таким каким был в советской литературе -
- Пророком-спасителем без лишних смысловых нагромождений.

И после конечно не было бы Торквемады.
"А нам не надо ваших узкоплечих маньяков,
У нас вон Чапаев есть!"
Кричали бы испанцы подкручивая лихой каштановый ус.
"И кстати, нам много еще чего не надо.
Кокарда, сабля, усы - весь набор, решительно весь."
И Реформации бы не было,
Кальвин с Лютером пошли бы купаться вместе
И утонули от горя и еще от укусов парализующих медуз.

Еще бы не было Никейского Собора, Крестовых походов,
Сжигания ведьм.
Не было бы споров, кто крутит планету
Сила гравитации или семнадцать восьмиголовых карликов -
- Такая эсхатология была популярна в старину.
Много бы чего не было.
Много что бы стало иначе.
Отчасти проще, куда более лихо, понятно,
С конем и кокардой, что согласитесь веселее, если в придачу.
Но только тогда - а это многое значит,
Красные проиграли бы белым гражданскую войну.

И не было бы героя Чапаева. Анки и Петьки
Не стало бы тоже.
И разочарованный древними верованиями народ
Стал одичалым и совсем на людей не похожим.
"Как мы можем верить в этого древнего лихого Чапаева,
Когда он не помог нам одолеть Колчаков, Юденичей и Деникиных разных.
Мы подаемся в научный атеизм."
А это пожалуй напрасно.
Решительно напрасно - поэтому все вышеописанное было.
Просто Чапаев из тьмы веков -
Услышал зов простого человека,
Сел на коня, взмахнул саблей и выехал из Иудеи,
Обратно в будущее - бить беляков!

Куда-то падают разваливаясь в щепки целые миры,
Их удержать невозможно,
Уходят.
Как уходят те, кто дотянулся до кобуры
Когда и курок и нервы на взводе.
Как выщербленным умом понять
Суть чего-то важного
Когда умом все уносится мимо.
Как всадников рать,
Как жадное - брать,
Все что совсем не необходимо.
Но каждый, как три поросенка в одном
Злая насмешка космогонии важной
Из фанеры, фанеры, фанеры дом
Очень крепкий, очень надежный,
И волк не страшный.
Совсем не страшный - когда поступь его
Мягкая поступь,
Звонок у входа
Рык, и все трое за одного, на одного
И в одном - Троица - синтез особо рода.
И не заметить и не открыть
И не почувствовать запах едкий.
И можно даже его не любить,
Но только дом разлетится в щепки.

Когда, когда, когда?
Уже, наверное, уже!
Видишь птицы взлетели
И зачем-то висят
Глазами вращая.
На каком-то невидимом нам рубеже.
Ты скажешь?
Конечно скажу
Я обещаю.
Возможно, настало время?
Ну время-то, да конечно,
Часы же по кругу ходят,
Мол, "щас я
Вот-вот приду".
Зачем же за нашими окнами
Висят так беспомощно птицы?
Я думаю, что на счастье.
Не думай, что на беду.

Маленькими ножками перебираю.
К раю?
Не знаю, может быть и к автобусной остановке.
А куда поедешь то?
А право и этого я не знаю.
И думать об этом неловко.
Стою вот, ветер холодный,
Серая слякоть скукоживается в сугробы
И ждешь когда
Приедет Харон стальной.
Почему-то Харон. Странно.
Довезет и выплюнет из утробы.
У выхода запнуться непременно понадобится.
Запнутся всегда полезно, куда ни шагай.
А кругом все такие же серые дома, сугробы, улыбки на лицах.
Эх, одним словом, рай.

Я погляжу по интернету
Чего не видывал до сих
Ведь на гастроли к нам приехал
Российский ЦИК.
Там будет дедка бородатый
Там будет пляшущий медведь
Там будет зритель гоповатый
Кричать: мы любим вас и впредь.
Там будет фокусник с жонглером
Почти что на одно лицо.
Там будут петь лягушки хором:
Мы славим наше болотцО!
Там карлик с обезьянкой пляшут
На зависть нам.
А обезьянка нам покажет
Нанобанан.
Животик надорвешь от смеха-
Гламур и шик.
Ведь на гастроли к нам приехал
Российский ЦИК

Если бы в космосе плавали две огромные разумные головы лосося,
И больше ничего.
Они бы очень любили играть в мячик.
И очень любили бы тебя и меня.
Даже если бы было еще любить кого.
Они бы достали тогда непременно крюки.
Стальные крюки, на которых подвесить легко и коня.
Подняли на них тебя и меня,
Три вечности в диком ничто торчать.
Они дали бы мячик . Сказали: "долби по нему!
- Фигачьте его как дети фигачать.
И не боись - не упадете во тьму".
Конечно когда ты весишь во тьме
Она тебе кажется розовощекой,
Возможно это из за двух огромных голов лосося.
А они смеются им хорошо,
Они же ведь правда, так любят тебя и меня
И возможно что-то еще - непременно что-то еще.
Вот висят на крюках девочка и мальчик
И мячик крутится, летает мячик, теряется во тьме
И в общем-то больше ничего нет.
Сразу столько вопросов возникает на раз.
Есть ли хоть кто-то кто нас бы спас?
Откуда крюков столь обильный запас?
И что лососи едят на обед?
Но главный конечно про мячик -
- Зачем он так долго летает от нас и до нас
Когда вокруг ничего нет?

Но важно ли это когда против друга
Висишь на крюках вот так вот три тысячи
Вечности лет? Летает мячик, летает мячик
Летает - привет.

Просыпаешься без имени
Бежишь за каким-то маленьким зайцем.
В неназванную нору - нора разворачивается змеиной головой.
Это голова глазами вмерзает,в ледяную шапки гору
Неназываемой даже застывшими идолами шаманов со стороны другой.
И когда эти стылые глазницы застывшего змея
И другие, осатанелые вечным неназваным склепом, глаза
Вдруг проворачиваются вокруг своей оси -
- Неси ты меня без слов.
В деревянных табличках разукрашенных снов,
В стрелках неназванных часов. И там где времени нет - неси.
И там где оно копится, разливается в котлы
Шьется в маленькие шубы, называемые имена.
Шьется в маленькие горки, змейки, бубны, песни, игры, подкорки.
В, хлюпающие, как желе непроизносимо-прогорклые времена.
Все для того чтобы.
Ведь, все для того чтобы..
Да точно, вот, именно, для того чтобы...
Чтобы уснуть и проснувшись опять
Вспоминать.

Поиграй в себя получи своё
Там небытие тут небытиё
В эту красоту по-другому как
С криком в пустоту камнем о кулак
Длинных слов хвосты все эстетства для
Не доносит их ветер опосля
Тех коротких фраз что кричали до
Рубленных как грязь через решето
Пропускаем писк а другого нет
Там где не понять длинный трафарет
Там где не узнать длинный некролог
Жил любил страдал смог потом не смог
Эти игры нам как коту клубок
Как козе баян небу потолок
В общем ни к чему а без них куда
Прыгать под луной выть на провода
Да и этих струн электронакал
Вряд ли зазвучит кто б не понукал
Все вокруг рукой не нашупав такт
Все грубим гурьбой тех кто невпопад
Тыкает в пустой таз своей рукой
Вроде пустота не пустей другой
Ну а вдруг пустей ну а вдруг не та
Ну а вдруг еврей и продал Христа
Ну а вдруг нам в рай не попасть теперь
Вынесли алтарь да сломали дверь
Мы ж ломились так прыгали в окно
Вроде бы пустяк но так заодно
Прыгая в разгон на горящий куст
Ждали что вот вот слышно через хруст
Прозвучат слова распахнется дверь
И тогда тогда не теперь теперь
Будет все не так а как захотеть
Выпить двести грамм в космос полететь
Выиграть миллион вынести указ
Чтобы только мы и не лучше нас
Чтобы бабы всем и без лишних слов
Чтобы Путин был счастлив и здоров
Чтобы Ленин был счастлив и здоров
Чтобы Сталин был счастлив и здоров
Чтобы красота чтобы хоровод
Чтобы тра-та-та задом-наперед
И вприсядку чтоб и чугунный лоб
Чтобы зазвенел чтобы не продрог
Тот кто только встал из своих могил
Тот кто недостал чтобы дострелил
Тех кто пережил тех кого искал
Тех кто строит от в небо пъедестал
Кто танцует в круг кто воркует в такт
Или очень глуп или очень рад
Или очень тут или очень вне
Или очень Ад или очень не
Бо и там и тут и чуть чуть внутри
И свисая с пут киселем зари
Образ в пустоту образ в никуда
Заиграли блюз неба-провода
Там поет старик что твоё моё
Там небытие тут небытиё

И надо быть приветливым, как собака.
И надо вырваться из кокона эгоизма.
И надо успевать подстраиваться под личность -
- Это надо.
И надо понимающим, добрым, приветливым
Тихим и скорбным, но радостно-праздничным,
Смиренно-возвышенным, злобно-ревнующим,
Милостно-цЕнящим, жрущим во вторник,
А чаще в субботу, чаще омлет,
А лучше как стая собак,
Свои крайне надменные мысли. Быть.

Да я, а ты, ты прекрасная, светлая
Добрая, бодрая и устремленная, как
Я не знаю, как в небо гора.
Жизнь, говоришь ты, проходит - стремится
Надо бежать, разрываться, ломится
Само-для всех-и вокруг-утвердится.
В строй. На коня. И в атаку. Ура.

Внешнее падало на отраженья,
Словно плевки на снегу. По версте
Каждому нужно пройти вывернутому наизнанку
И вспять.
Просто нельзя оставаться не чуя подлянки.
Чтоб на чужом мне холсте рисовать.
Солнце и дом и коня и полянку
Не умея, при том, ничего на чужом
Рисовать.

Все это незачем делать когда паралелли
И колеи не меняются за горизонт.
Мудрый извозчик разъехаться быстро умеет.
На узкой дороге, иначе какой резон.

Не лучше писать просто странные символы
Странные глазу рисунки и кляксы?
Дикие, рваные будто их вырезали
По камню и коже.
За два миллиона столетий до нас.
Это бы было значительно проще,
Честнее и яростней что-ли
И значило больше,
Чем большинство наших будничных
Нервно-встревоженных, словно половником
Или же ложкой вырванных с варева странного, фраз.
Словно мы каждым безжизненным словом.
Просто кидая его вместе с ворохом рухляди
Той что уже надоела, сопрела внутри
Три осени листьев упавших на серый фасад.
Мы так стараемся сделать язык или фразу
Которую можно легко без заззрения совести
Крикнуть и разорвать это
В общем, ненужное многим из нас полотно.
Сразу же на миллионы столетий вперед и назад.

Круглая комната, закрытая, замкнутая,
Запаяная по кругу, по швам.
Внутри зеркала.
Зеркала образуют круги поменьше.
А там.
Внутри этих малых кругов
Тела. Тела живые. Тела на нервах.
Тела испытывают себя на себе.
Кричат, кривляются, плачут, дремлют
Когда устанут и когда черезчур навеселе.
Тела машут руками.
Скалят зубы.
Пытаются доказать собеседнику что-то, видимо,

Но там никого нет.
То ли автор не любит живые трупы
То ли не замечает того, что вообще-то невидимо.
То ли протухшее съел на обед.
Зеркала, отраженья, глаза, осколки,
Звук закольцовывается - возвращается в круг.
Изображение скалится.
Эхо мотается.
Человек надрывается, голова вращается
В надежде хоть что-то заметить вдруг.
Ему все не нравится. Так все не нравится.
Он маленький, большенький, сохнет и старится
Но кроме себя ничего вокруг.
Не то чтобы зеркало не разбивается
Не то чтобы сорваны все пути
Не то чтобы ноги уже подгибаются
Не то чтобы нам никуда не уйти
Не то чтобы комната нам не нравилась
И лица родные и милый звук
Какие-то мысли совсем чужие
Нам шепчут: "Человек-человеку труп".

В сне размазанном,как у Моне на картине
Мчится Тройка по полю, по грязной меже.
Я текущую власть одобряю отныне.
Я люблю чтобы было, как было уже.

Не кричат пусть послы иноземные воем,
Либералы заткнут пусть, вонючую пасть:
Что история, мол, повторяется горем,
Если фарсом она не совсем удалась.

Отродясь мы кальсон, париков не носили
Не дышали свободой надменных трибун.
Сотню лет всё капусту заквасит носили,
Чтобы снять ее силой рассветный бодун.

И я верю, что будет, как было
Нас могучей рукой поведут.
И рванет вся великодержавная сила
На прогнившедержавный соседский редут.

Что кричать будут вверх глашатаи,
Возрыдая и жаждя нелепых свобод.
А мы голема слепим, совсем не рожая
И бумажку забьем ему в глиняный рот.

Будет так как и было на деле -
Нагуляв озорной аппетит.
Вновь на бричке какой-нибудь Плеве
Вверх на воздух застывший взлетит.

Закричат те, кто ведают строем
Об отъеме народных свобод
И внезапно стабильность закончится воем
И нисколько ни наоборот.

Понесутся в столицах плакаты,
Что прогнивший текущий режим.
Только в прошлом спасители - щас ренегаты,
Ну а лидер как водится, злом одержим.

Стачки, брички, кадеты, эсеры,
Генерал Алексеев под флагом элит
Скажет: "Батюшка, царство посеял,
Отрекайся - толпа площаднАя хулИт!

Вас отныне не любит Отчизна,
Но во благо Благих Перемен
Мы объявим бушующей черни речисто,
Что вот-вот перепрыгнем на локти с колен.

Забурлит, что еще не бурлило,
Закипит и повалится крошевом власть.
И та бабка, что рядом в косынке ходила
Превратится опять в ярко-красную мразь.

И тогда потекут площадные,
Как здоровою бурной весной,
Реки яркого цвета, такие
Что у мертвого выдернут вечный покой.

И восстанут в шинелях ошметки матросов
Кокаин смешав с водкой - балтийским чайком
Будут бить по подвалам всех единороссов,
Обдирая мозолистый палец курком.

И взирая с тревожным оскалом другие
Те что были не зримы за хором возни
Вспомнят всех, кого тайно они не любили,
Захлебнувшись в хтонической пляске резни.

И ничто не меняют века и поныне
Нашей власти кирпичной квадрата рука
Знак сложила, что нет у Моне на картине,
И ей сложно сказать: до свиданья, пока.

Я люблю, чтобы все было так, как и прежде.
Тройка мчит через поле на зрительный зал
Полный зал мертвецов, все в парадных одеждах
Кто-то тихий как тень и невидимый прежде
Мертвецам о повторе спекталя сказал.

Скала на небе, скала без края
На ней, любой античный умирает
Герой.
И погреб в тлене и погреб в тине,
Какой-нибудь город, пусть Загреб, в паутине.
Застыл.
Наверно с тобой.

И ты стоишь сжав в ладошки кружки,
Цветы, салфетки, подарки для старушки.
Для какой?
Все это потом.
Я улыбаюсь и иду через время и через тебя
Мне больно. Но прости не время.
А времени нет. Но если бы было.
То я бы его провел
Непременно с тобой.

И эти города, эти навыки и веки,
Века, посуды,пожилые человеки
Умрут.
А тут. Загорится солнце.
Оно вспыхнет. Оно проснется.
Проснется и взглянет.

Нет не раскроется то, что не вянет.
И не расцвет. Не рассвет.
И не герой заносящий ногу,
Не спрыгнет с края, не сменит дорогу.
И лавры не сдаст за станковой пулемет.

Но просто так в диком мерцании красок,
Где каждый мертвый с кучей ветхих масок
Плейбой.
Я хочу пустоты и античного молчания,
Я хочу, как у Васильева на ремнях качания
С тобой.
Все остальное что лает кривляется,
Падает прыгает и извивается, будет как то и давно полагается
Игрой

Всем
Хочется и - разорваться!
Мне
Хочется и - разорваться!
Нет.

Нет. Не смотри в эти дебри.
Ну. Посмотри - что ты видишь?
Что тебе рвать, чтоб не падать?
Там вам не взять чего страшно.
Вон, все испороты рифмы.
Но очень хочется такта.

Что-бы взлететь и сорваться.
Он. Он летит он реален. Смотрите.
И. Навзрыд и так честно.
И, совсем он готов разорваться.
Для всех. Разорваться.

Кричать, где полынью покрытое поле,
Будет ему и звездой и кусочком зари.

Когда между адом и раем идей
Внизу стопудОво вата
Надо любить всех чтоб так без затей
Надо но вот куда то

Каждый настроен как тот стрелок
У Сокурова в фильме Молох
Когда человек тебе срёт на порог
Но он тебе сказочно дорог

Выстрелить выпепелить и забелить
Хочется времени окорок
Чтобы его то уж виселиц прыть
Выпороть в тихий обморок

И когда те покойники спят еще
В пЕтлях качаясь все тише тише
Милого снайпера взять за плечо
И Тихо шепнуть ты стреляй парниша

Из податливого материала -
Чтобы душу и сердце вложить сполна.
Чтобы родина видя его просияла
Бублик вылеплю я из говна.

Все что есть в человеке родного,
Там, где теплится в людях душа -
Все я это возьму за основу
И лепить я начну не спеша.

Наслаждаясь божественным мигом
Созерцания творческих дел,
Я леплю, будто классики книгу.
Так Камю в "Постороннем" хотел,

Когда в самом конце на процессе
Разлетелись осколками створки окна
И как принц на коне, что спешит к принцессе
Залетел бублик весь из говна.

Достоевский мечтал так когда-то
Написать, чтоб князь Мышкин стоя в слезах
Обменяв крест латунный на рупь у солдата,
Видел бублик с говна в небесах.

Но великие мудро нащупали вектор.
Написали, что люди все в сути - одно.
Каждый счастья и жизни своей архитектор.
Каждый бублик свой лепит давно.

Этот бублик как светлая память,
Та что можно спокойно, без спешки помять.
И не стыдно на полку поставить.
И приятно друзьям показать.

Обомлев от чудесной картины
Бьется сердце и робко трепещет душа,
Мол, покинул тревожных метаний трясину
И слепил свой важнейший, ответственный шаг.

Ведь меняясь в копейку и рублик,
Заплутав среди гомона, ссор и возней
Каждый слепит свой собственный бублик.
Только кто-то намного поздней.

Так и я, чтоб понять, чем мне стоит гордится.
Чтобы так перепрыгнуть рождений петлю.
Чтобы к бублику шли люди, звери и птицы,
Его дома с любовью леплю.

Как сумрачно и странно, господа,
Когда с утра, с похмелья, утром рано
Встаешь с дивана, как с колен страна
И пьешь, как газ, водичку из под крана.

А как изящно было в кураже,
Пуститься в пляс с сударыней прекрасной.
Как будто в Зимнем, яйца Фаберже
Звенели, не желав победы красным.

Как непонятно бледен ты челом,
Когда с натугой пиво открываешь.
Как будто обстреляли Белый Дом,
А ты его один не покидаешь.

Как эту правду- истину в вине,
Списать на муз возвышенное зелье?
И бродишь ты, как Армостронг на Луне,
И крикнуть некому - " У барина похмелье"!